25 марта исполнилось 100 лет со дня рождения Героя Советского Союза Василия Бекетова

Как это было.

«Ленинский путь», 1981 год (фото - в галерее под публикацией).

1981 год. Тысячи салаватцев собрались вечером 8 мая у памятника героям-черноморцам на бульваре Салавата Юлаева. У многих на груди сверкают ордена и медали.

Играет духовой оркестр. Щедрым, по-летнему теплым солнцем залита прилегающая площадь. Здесь в канун Дня Победы состоялся митинг, посвященный зажжению Вечного огня в память воинов, погибших в боях за Советскую Родину в годы Великой Отечественной войны.

Торжественно звучит гимн Советского Союза. Вносятся Памятное Красное знамя Башкирского обкома КПСС, Президиума Верховного Совета, Совета министров БАССР и облсовпрофа, знамя ордена Трудового Красного Знамени городской комсомольской организации, красные знамена трудовых коллективов, учебных заведений и школ города.

Наступает самый волнующий момент. К памятнику доставляется факел, зажженный от Вечного огня в Стерлитамаке. Право зажечь Вечный огонь предоставляется Герою Советского Союза Василию Бекетову, Герою Социалистического Труда 3.И. Красновой, участнику боев на Малой земле М.Р. Галееву и другим.

Василий Бекетов принимает факел и вместе с товарищами поднимается к специальному сооружению. Трогательно плывет над рядами притихших людей музыка, звучат стихи.

От всех живущих — всем погибшим! Мы помним, какой ценой завоевано счастье!

Вспыхивает пламя, гремят залпы, склоняются знамена. К Вечному огню встает почетный караул.

Светлую память павших участники митинга почтили минутой молчания.

К Вечному огню и памятнику возлагаются гирлянда Славы, цветы. Под звуки марша выносятся красные знамена. Митинг закончился исполнением гимна Советского Союза.

К Вечному огню устремляется людской поток. Идут убеленные сединами ветераны войны и труда, молодые салаватцы и дети. Идут, чтобы поклониться светлой памяти героев. Никто не забыт, и ничто не забыто!

О подвиге.

Василий Токарев. «Ленинский путь», 9 мая 1965 года.

Проказам Васьки не было предела. Сестре Паше от него одного горя да хлопот по горло.

Любит Васька меряться силой, задираться. Девчатам в Андреевке от него нет покоя. Только Фая Ромашова, его одноклассница, не испытывала страха. Каждый раз, когда Васька протягивал руки к ее косичкам, Фая вскидывала брови, плотно сжимала пухлые губы.

— Не дури, — говорила она, обжигая Ваську взглядом.

Васька опускал руки, становился тише. А Фая горделиво на виду у всех проходила мимо него.

Но вот и школа позади. В тихий летний вечер от Узи веяло прохладой, запахом черемухи. Далеко окрест Андреевки дремала степь. В небе плыли густые облака. Мир в закатный час Бекетову казался сказочным, неповторимым. Он торопился за Узю, на зеленый луг. Навстречу ему лилась бодрящая, многоголосая песня. Она то взлетала над Узей, то затихала, теряясь в засыпающей степи. Бекетов на минуту остановился, прислушался. Мягкий голос Фаи Ромашовой, близкий его сердцу, вплетался в песню, звучал сильнее других. Это ребята с классным руководителем Михаилом Герасимовичем Паньшиным пели на лугу.

И вот все они сидят возле любимого учителя, слушают его взволнованный ­голос.

— Теперь у вас есть начало дороги в большую жизнь. Расставаясь со школой, вы пойдете далеко, и хочется верить, что не собьетесь с пути. Быть может, кто-то из вас станет врачом или педагогом. Многие будут пахать землю, выращивать хлеб.
Голос Михаила Герасимовича звучал то торжественно, то грустно. Не в силах подавить волнение, он ходил вокруг костра, сжимал пальцами ветку черемухи.

— Но в жизни не всё дается легко, — продолжал Михаил Герасимович. — Бывает так, что человек не выдержит нажима судьбы и сломается, вот как эта ветка. Так случается с тем, кто оторвется от людей, кто не верит в силу коллектива.
Михаил Герасимович умолк. Он о чем-то думал. Было тихо-тихо на берегу Узи. Словно завороженный, Бекетов сидел на сырой траве, боясь проронить слово.

Утро того дня было на редкость тихое, ясное. За околицей — колосистая рожь, в огородах набирали цвет подсолнухи. Буйно зеленели луга под горой Сивухой, да всё так же о чем-то лопотала Узя на перекатах. Будто ничему вокруг Андреевки нет дела до войны. Только люди — кто, понурив голову, проклинал ее, а кто делал вид, что воевать так воевать.

Время шло. Минул месяц, второй. Прошло лето, наступила зима. А войне и конца не видно. Враг рвался к Москве и Ленинграду. Ни песен на селе, ни смеха. Оно словно опустело.

В ту зиму поздним вечером к Бекетовым постучали в дверь. Увидев на пороге деда Никиту, Паша вздрогнула. Морозный воздух хлынул по полу ей под ноги. С трудом овладев собой, Паша ­прошептала:

— Так и есть. Повестка...

...Истерзанная войной земля дышала зноем, едкой гарью. Небо словно разверзлось, обрушив на нее страшную силу. Степь потонула в дыму и огне, солнце словно померкло. Сквозь дым и пыль на полк двигались танки. Не чувствуя биения сердца, Бекетов перезарядил автомат, пополз им навстречу. Сержант Коваленко схватил его за сапог, сердито прикрикнул:

— Ни с места, дурень!

Где-то близко, за спиной Бекетова, грянул залп артиллерии, а потом еще и еще. Танк с черным крестом на башне клюнул стволом пушки, замер на месте. Юзом развернулся второй, за ним третий и четвертый. Бекетов крикнул «Ура», кто-то сочным словом вспомнил Бога. Взметенный командой, полк бросился в атаку. Крики, стоны, лязг металла сплелись в грохот, потрясая землю. С ходу плюхнувшись в фашистский окоп, Бекетов лицом к лицу встретился с верзилой в зеленом мундире. Завязалась схватка. И девятнадцатилетний парень из Андреевки впервые узнал радость победы.

Но война есть война. Командуя взводом автоматчиков, сержант Бекетов с боями продолжал идти на запад. А ряды друзей редели. Сложил голову на Курской дуге его друг Федор Серов, погибли братья Маркел и Петр Разины. Пали смертью храбрых на поле боя сержант Коваленко, командир взвода лейтенант Сорокин.

Истекал кровью враг. Как затравленный хищник, он огрызался, становился злее. Не удержавшись на Днепре, он оставил Смоленск, Могилев, Витебск. Десятки его потрепанных дивизий «доваривались» в Минском котле.

Многоводна в этих местах Березина. Днем в ней купается солнце, ночью рекой любуется луна. Здесь много лет тому назад войска фельдмаршала Кутузова наголову разбили бежавшую из Москвы армию Наполеона. Здесь окопалась рота лейтенанта Рудакова.

Было раннее утро. На траве лежала роса, серебром отливала мелкая зыбь Березины. На опушке леса еще покоилась ночная тишь, а в небе уже нарастал могучий гул моторов. Работяги ИЛы шли на Елизарово — опорный пункт фашистов. А когда огнем дыхнула артиллерия, полк поднялся в атаку, но враг обрушил на него всю силу огня. С насыпи железной дороги косили пулеметы, била артиллерия. Получив приказ подавить огневые точки у семафора, сержант Бекетов повел свой взвод вперед. Им навстречу бежал взъерошенный парень. Он махал руками, что-то кричал. Слева, с насыпи, словно брызнули огнем пулеметы. Взвод Бекетова залег в придорожной канаве, прижался к земле. А парень то падал, то снова бежал. Пули шлепались у его ног, будоражили дорожную пыль. И вот, словно срезанный, он свалился на землю. Автоматчик Абдуразаков сорвался с места, бросился к нему.

— Мины! — простонал парень в придорожной канаве. Сквозь его плотную рубашку сочилась кровь. — Тамочки мины!

— А где обход? — перевязывая ему рану, спрашивал Бекетов. — Как тебя ­зовут?

— Михаил Квитковский, а обход вон тамочки, по-над житом, — набравшись сил, Михаил поднялся на ноги. Он бросился к ржаному полю, взвод Бекетова — за ним.

За поворотом полевой дороги — глубокий овраг. По его каменистому руслу журчал ручей. Взвод Бекетова прорвался к железной дороге, а за ним вся рота. А Михась улыбнулся:

— Мины я ночью заховав в жите.

Рота лейтенанта Рудакова просочилась на окраину поселка, завязался бой в обороне врага. Ошеломленные фашисты, бросая раненых, отступали. Радости Бекетова не было предела. На его глазах полк миновал железную дорогу, повел наступление широким фронтом.

Бой разгорался с нарастающей силой. Черные клубы дыма над Елизарово вздымались к небу, потрясали землю взрывы. Но сержант Бекетов этого не видел. Раненый, он остался на поле боя, а с ним и Михась Квитковский. В полку некоторые считали Бекетова без вести пропавшим, а в Андреевке — погибшим.

Ни днем, ни ночью над Вислой не смолкала канонада. На левом берегу реки враг стоял броневым заслоном. Три полосы его обороны казались неприступными, неодолимыми. А за Вислой — польские просторы и дороги на Берлин. Здесь, на Висле, решалась судьба Варшавы. Заняв Демблин, советские ­войска готовились к броску за реку.

В густой предрассветной тьме над Вислой тонкой пеленой расстилался туман. В небе тускнели звезды. В этот ранний час взвод автоматчиков сержанта Бекетова первым начал переправу. За ним — рота, третий батальон.

Огненный смерч разразился над Вислой. Будто адская сила взбудоражила реку, готовая выплеснуть ее до дна. Казалось, в этой кутерьме о жизни не может быть и речи. Но сержант Бекетов не думал о смерти. Жгучая ненависть к врагу звала его вперед.

День уже клонился к вечеру, а на «пятачке» за Вислой — рукопашный бой. Враг отходил, не выдержав натиска. Оторваться от него — значит оказаться под огнем артиллерии и минометов. Понимая это, Бекетов вел свой взвод, наступая на пятки врагу. С перебитыми ногами, он не оставил поля битвы, не пал духом. Так было четыре дня и четыре ночи. Когда вражеский танк устремился на окопы его взвода, Бекетов встал во весь рост врагу навстречу...